Автомобиль бешено удирал от пожарного обоза, запряженного отличными лошадьми. Пока не было телефонов, пожары усматривали с каланчи пожарные. Тогда не было еще небоскребов, и вся Москва была видна с каланчи как на ладони. На каланче, под шарами, ходил день и ночь часовой. Трудно приходилось этому «высокопоставленному» лицу в бурю-непогоду, особенно в мороз зимой, а летом еще труднее: солнце печет, да и пожары летом чаще, чем зимой,-только гляди, не зевай! И ходит он кругом и «озирает окрестности».

Отважен, силен, сердцем прост,

Его не тронула борьбы житейской буря,

И занял он за это самый высший ноет,

На каланче дежуря.

Вдруг облачко дыма... сверкнул огонек... И зверски рвет часовой пожарную веревку, и звонит сигнальный колокол на столбе посреди двора... Тогда еще электрических звонков Не было.

Выбегают пожарные, на ходу одеваясь в не успевшее просохнуть платье, выезжает на великолепном коне вестовой в медной каске и с медной трубой. Выскакивает брандмейстер и, задрав голову, орет:

– Где? Какой?

– В Охотном! Третий!-отвечает часовой сверху. А сам уже поднимает два шара на коромысле каланчи, знак Тверской части. Городская – один шар, Пятницкая-четыре, Мясницкая-три шара, а остальные– где шар и крест, где два шара и крест-знаки, по которым обыватель узнавал, в какой части города пожар. А то вдруг истошным голосом орет часовой сверху:

– Пятый, на Ильинке! Пятый!

И к одинокому шару, означающему Городскую часть, привешивают с другой стороны коромысла красный флаг: сбор всех частей, пожар угрожающий.

И громыхают по булыжным мостовым на железных шинах пожарные обозы так, что стекла дрожат, шкафы с посудой ходуном ходят, .и обыватели бросаются к окнам или на улицу поглядеть на каланчу.

Ночью вывешивались вместо шаров фонари: шар– белый фонарь, крест-красный. А если красный фонарь сбоку, на том месте, где днем-красный флаг,-это сбор всех частей. По третьему номеру выезжали пожарные команды трех частей, по пятому-всех частей.